msannelissa (msannelissa) wrote,
msannelissa
msannelissa

Слово, которому не быть Последним

Когда этот журнал создавался, я не знала многих процессуальных тонкостей. Например, я не знала того, чем последнее слово обвиняемого отличается от его же выступления в прениях, которое может следовть непосредственно перед последним словом. Когда дело вела судья Морозова Е.Е., она всё организовала так, чтобы обвиняемый не смог ни сориентироваться, ни подготовиться к последнему слову. В результате он промолчал. Здесь всё было организовано иначе.

Теперь мне известно, что прения в суде -- это момент, когда стороны анализируют информацию, собранную в судебном следствии, строят на её основе свои мнения. Соответственно, в прениях используется только та информация, которая как-то прозвучала в судебном заседании. Либо это слова свидетелей, либо оглашённые материалы. Ни на что другое ссылаться нельзя, даже на те материалы, которые есть в деле, но не были оглашены. Тут либо судья остановит вас, либо просто проигнорует вами сказанное. Таков закон.

В отличие от этого, в последнем слове обвиняемый может использовать любую аргументацию, лишь бы его слова в принципе относились к делу. Прерывать человека при этом и ограничивать во времени нельзя. Таким образом, закон стоит на страже прав, в том числе, даже обвиняемого.

В новом процессе подход суда стал иным, чем раньше. Как стало очевидным теперь, задачей суда было:
-- создать видимость подробного и добросовестного рассмотрения дела;
-- создать видимость того, что противоречия, на которые обратил внимание вышестоящий суд, разрешены;
-- соблюсти формально все требования закона;
-- повторить приговор судьи Морозовой так, чтобы на этот раз он, всё-таки, выглядел обоснованным.


Вот последнее слово обвиняемого. Может быть, суд ожидал, что этого выступления не будет. Ведь ни эти доводы, ни даже те, что обвиняемый приводил в прениях, приговором не учтены. По всей вероятности, приговор был готов уже к 15 марта 2016 года. Доказательств этому нет, но общественное мнение считает подобную практику повсеместной.
Далее -- само выступление Ионова А.В.

Уважаемый суд!
В реплике законного представителя потерпевшей 15 марта прозвучал вопрос,
Откуда Ионов знал в марте 2014 г. о том, что трусов, т.е. вещдоков  нет, что они исчезли.
Что бы это понять надо оказаться на моём месте.
Меня закрывают по подозрению в особо тяжком преступлении, при обвинении в котором, когда оказываются в СИЗО, то долго не живут. Это мне объясняют в полиции Шилово. Видя весь абсурд, я понял, что говорить про своё алиби бесполезно. Так, первоначальная редакция обвинения, предъявленного мне, выглядела как “с 15 на 16 сентября 2012 г., более точная дата и время не установлены”. Я сказал Томчику, что это полный бред -- на улице, в машине с нетонированными стёклами -- чушь и абсурд. После этого появилась формулировка “в ночь с 15 на 16”. Так я понял, что обвинение подгоняется и корректируется в зависимости от моих показаний. Наверное Бог мне подсказал, что не надо ничего говорить про моё алиби. Я показаний не давал по 51 ст. Конституции РФ. Мне сказали, что статья 131 ч. 3 п. “а” предполагает от 8 до 15 лет. Сказали, что по таким статьям оправдание невозможно. Моральное состояние, конечно, было подавленное. Мой защитник сказал, что отказ от дачи показаний в соответствии с 51 ст. расценивается как виновность и что показания лучше дать. Я таким образом решил дать показания. 16 июля 2013 г. я их дал. Свою судьбу я считал предрешённой, 8-10 лет, как мне все прогнозировали, мне тогда представлялись катастрофой, как, впрочем, представляется мне и сейчас. При даче показаний, чтобы не беспокоить родственников, соседей, которых, как мне представлялось должно было опросить следствие, я сказал, что отвёз Катю на собственной машине, не сказав о том, что было на самом деле, т.к. знал от адвоката, что в деле имеются ещё ряд эпизодов изнасилования в другом месте и в другое время той же потерпевшей. Я считал, что такие показания ничего не изменят в моей судьбе, но других людей, по крайней мере, дёргать не будут.
Когда же при ознакомлении с делом я увидел, что уголовное преследование в части других эпизодов прекращено и фактически признано клеветой, то мне что-то, может высшее, подсказало, что надо заявить о своём алиби. Когда пришёл адвокат Попов, я передал ему свои соображения в письменном виде. Потом я заявил о своём алиби следователю Дорошенко, когда он пришёл в очередной раз знакомить с делом. С ним случилась истерика. Я тогда ещё его успокаивал и даже предлагал спросить воду у сотрудника ИВС. Он задавал мне уточняющие вопросы, получал на них ответы, но оформить протокол отказался. Он и раньше и позже говорил: “Нет признания -- нет показания". По рекомендации адвоката Мелкова я написал Дорошенко заявление, где изложил всю ситуацию. Через некоторое время я написал ещё одно, где дополнил свои показания. Дорошенко обещал принести мне копию моего заявления с отметкой о регистрации. Я этого так и не дождался. Далее я писал по линии прокуратуры, следственного отдела заявления, в них лишь упоминая,  что у меня имеется АЛИБИ. Эти бумаги я писал без подробностей, думая, что те, первые заявления должны быть приобщены.
Дорошенко закрыли 5 октября. Лубенского я первый раз увидел только 16 января. Когда это случилось, я поднял вопрос о произошедшем. Лубенский мне сказал, что ВСЕ мои заявления он читал, ясно дав понять, что ВСЕ, это значит ВСЕ. В тот день я хотел ему дать показания, но он сказал, что завтра, что некогда ему. Назавтра, 17 января меня мой адвокат Попов просил отказаться от показаний по 51 ст. Конституции, мотивируя, что потом объяснит причину. С участием и благодаря влиянию этого адвоката в дальнейшем  я несколько раз так же отказывался от показаний по 51 ст. Конституции. При этом Попов говорил, что он потом объяснит или что-то другое. Как оказалось, он и маму отговорил сказать об этом Лубенскому при её допросе на стадии предварительного следствия.
В результате при производстве предварительного следствия такие показания даны не были. Я впоследствии отказался от услуг адвоката Попова.
Таким образом, хронология:
16 июля я дал показания Дорошенко, где сказано, что отвёз Катю на своей машине.
23 июля даёт показания потерпевшая, где говорит, что других эпизодов, кроме как на Золотарёвском пруду не было
26 июля появляется бумага о прекращении уголовного преследования в части, в которой эти эпизоды признаются несуществующими и из этого документа следует, что если бы не недостижение потерпевшей 16 лет и не эпизод изнасилования на прудах, то эти эпизоды признали бы клеветой. Следует заметить, что на настоящий момент 16-летие потерпевшей достигнуто, а в эпизоде изнасилования на золотарёвских прудах подсудимый также уже с 16 января 2014 г. не обвиняется. Поэтому считаю, что потерпевшую следует привлечь по ст. 306-307 УК РФ.
Я считаю, что если б я дал иные показания -- либо как ранее по 51 ст. Конституции, либо заявил бы, что у меня алиби, то не было бы и протокола допроса потерпевшей от 23 июля, где она говорит, что других эпизодов, кроме как на Золотарёвском пруду, не было;
не было б и Постановления о прекращении уголовного преследования в части, в котором эти эпизоды признаются несуществующими.
Мне можно, конечно, аргументированно возразить. Иных доказательств, кроме как логики, в данном случае нет и быть не может. Но, однако, все присутствующие лица, имеющие отношение, знают, что это так.
Получается, что да, показания мои противоречивы, но если б я дал непротиворечивые показания, то и алиби бы тоже сейчас бы не было -- следствие сделало бы для этого всё мыслимое и немыслимое. Но поскольку свидетель появился в заседании суда у Морозовой 16 декабря 2014 года несколько неожиданно для обвинения, то ему никто не помешал сказать правду.
Возвращаясь, откуда мне стало известно, что трусов нет, всё очень просто я сидел в тюрьме 16 месяцев, общался с Дорошенко, Лубенским, знакомился с делом, смотрел, думал, анализировал, был заинтересован разобраться. В деле вся эта информация есть.
*****
Здесь Щербакова Н.А. в прениях задавала много вопросов, а ответов не хотела. Говорила, что ей непонятно одно, другое, третье. Почему общался с родственниками, почему помогал своим родственникам и ей самой в том числе, почему Кате на фотографии разрешил себя обнимать, а не сказал ребёнку “Уйди отсюда” и так далее. При всём этом Щербакова Н.А. ни один из этих вопросов не задала мне, когда шёл мой допрос. Ведь были для этого все возможности. Но меня она ни о чём не спросила, потому что ей не нужны были ответы. В этом деле такое своеобразное обвинение. Обвинению не нужна правда, более того - они правды боятся, и боятся прямо задать вопрос, ведь я же отвечу. Щербакова Н.А. специально дождалась прений (когда диалога уже практически нет) и тогда уже стала говорить, как ей всё странно и непонятно.
Я тоже скажу сейчас о том, что мне непонятно.
Здесь против меня со стороны потерпевших нет реальных объективных доказательств, зато очень много слов и эмоций. Вот я и скажу тоже об эмоциях.
Об отношении Потерпевшей к подсудимому.
Оно очень странно менялось.
Никто не отрицал, ни одна из сторон, что с двоюродной сестрой всегда у меня были хорошие отношения. А вот дальше:
На предварительном следствии потерпевшая говорит: он мой брат, говорит, что я добрый, внимательный, хороший человек.
В том же духе в материалах психологической экспертизы. Её спрашивают: как она ко мне относится, она отвечает – как к брату.
Всё это в материалах дела есть.
На допросе в суде у Алексеевой – я ей брат, неприязни ко мне она не испытывает.
На первом допросе у Морозовой то же самое.
При повторном допросе у Морозовой -- в декабре 2014 г. - уже я ей не брат и между нами нет никаких отношений.
При этом, когда спрашивают по поводу отношения к обвинению, она говорит коротко “Это было”. Протокол искажён, в нём другое: “Требую наказать подсудимого”.
Дальше-больше. Проходит чуть меньше года.
И вот в настоящем суде: я ей не брат, я её обманул, втёрся в доверие, это мерзко, ужасно. С малых лет приставал, преследовал, это было ей неприятно и так далее.
И ведь все эти 3,5 года мы с ней не общались, кроме редких встреч в суде.
Было бы понятно, если бы она меня возненавидела после того, что я с ней якобы сделал – если сделал, конечно. Но ведь не было ничего подобного. А со временем, как известно, все переживания притупляются, обиды забываются, это норма, это свойство здоровой психики. Здесь – всё почему-то наоборот. Потерпевшая первый год ничего плохого ко мне не выражала, а теперь с годами всё больше, больше вот так якобы осознаёт и всё сильней ненавидит.
Во время предварительного следствия Лубенский А.Ю., следователь, говорил мне, что много негатива в мою сторону идёт от мамаши и от Карагодиной, а от самой потерпевшей – нет. Этот разговор состоялся в январе 2014 г., 16 числа. Лубенский убеждал меня совершить самооговор, чтобы переквалифицировать статью со 131 на 134, и говорил, что иначе потерпевшие не согласятся и будут жаловаться. Адвокат Попов был свидетелем этого разговора.
Далее. Согласно материалам дела потерпевшая после якобы совершённого изнасилования, якобы произошедшего с 15 на 16 сентября 2012 г., поехала с подсудимым на некую дачу. На даче подсудимый будто бы изнасиловал её ещё дважды. После этого потерпевшая едет с ним к Елдашовым, куда подсудимый увёз её для удовлетворения своей преступной похоти. При этом, правда, он её ((похоть) почему-то не удовлетворяет. Там их задерживают. Подсудимый уже на свободу до начала февраля 2014 г. не выходит. Потерпевшая к нему негатива не испытывает, где-то примерно до декабря 2014 г. С этого момента негатив к подсудимому со стороны потерпевшей усиливается, что мы и видим на судебном процессе у судьи Жарких.
С помощью Соловьёвой обвинение кой-как попыталось  объяснить, почему потерпевшая уезжала с обвиняемым после совершённого с ней изнасилования. Попытка неуклюжая, но, ...предположим, ...поверим... пока. А как объяснить такое вот изменение отношения потерпевшей к подсудимому? Вопрос остаётся без ответа.
И ещё вопросы без ответов. Сейчас Карагодина и Щербакова говорят о защите прав и интересов несовершеннолетней потерпевшей. Так вот, в чём же именно эти интересы потерпевшей сейчас состоят? Что ей принесёт решение суда -- счастье, богатство? Или ей что-нибудь угрожает? Что сейчас так нужно потерпевшей? Удовлетворить свою ненависть? Процесс тянется больше трёх лет. За такое время приходят в себя даже люди, которые перенесли смерть своих близких, катастрофы, теракты. А вот Катя якобы не может в себя прийти. Более того, ей с годами всё хуже. Просто оттого, что со мной общалась и будто бы, якобы было что-то, чего никто не видел и никто не подтверждает, но что она называет изнасилованием.
Мне сложно понять такую силу эмоций. Чего именно добиваются потерпевшие с такой яростью? Неужели у них нет своей жизни, каких-то своих позитивных интересов? Как можно столько лет жить ненавистью? Что хорошего объективно им принесёт приговор, о котором они так мечтают?
Ведь если все их желания сбудутся, то даже 50 тысяч р, я, скорее всего, очень долго не смогу им выплатить, потому что благодаря им же потерял работу, нахожусь под следствием, из-за этой истории тяжело заболела моя мать, мы фактически не имеем заработка. В местах заключения заработков также нет.  Я там был, я знаю. То есть даже такой скромной суммы потерпевшие долго не получат.
Я сейчас уже много месяцев, с прошлого лета, на свободе. И что же, какую угрозу Кате Щербаковой я представляю? Я и моя семья пытаемся жить нормальной жизнью в промежутках между судами, жалобами, обращениями разными. Если бы не весь этот процесс, мы бы работали, были бы полноценными членами общества. Никакого отношения сейчас к Кате Щербаковой я не имею. Так что же ей мешает полноценно жить? И мешает ли вообще?.
Очевидно, что инициатор процесса - законный представитель потерпевшей Щербакова Н.А. Её действия сложно объяснить нормальной человеческой логикой. Либо Щербакова Н.А. психически нездорова, либо она, напротив, холодна и расчётлива. И её цель -- добиться уничтожения нашей семьи любой ценой, чтобы папа Щербаков В.И. вступил наконец в права наследования, после чего собственность будет передана любимой жене - пусть и состоящей в разводе, это не мешает -- и любимой дочке Кате. Все мы, четверо, я сам, моя мать, жена и брат, не очень молодые  и не очень здоровые люди, поэтому что уж греха таить, избавиться от нас таким образом, даже за три года, а не за десять -- вполне реально.
Конечно, мне самому не хотелось бы верить в квартирный мотив у потерпевших - это уж больно цинично. Но все факты в него укладываются. В том числе и выступление законного представителя в репликах к прениям. Укладываются сюда и вопросы Карагодиной моей маме на квартирную тему на заседании 21 января. Эти её вопросы на эту тему заняли в протоколе едва ли не больше страницы. Особенно показателен вопрос: “Так почему же вы всё-таки не показали завещание?” Интересен этот вопрос тем, что Нина Ивановна на допросе в судебном заседании 21 января сказала, что завещание она показала. Но у Карагодиной была другая информация, она не слушала свидетеля и вопросы, видимо, были записаны заранее.
Вот сейчас Катя говорит, что всё было. Но всё правдой, что она говорит, быть не может. Там либо одна часть будет правдой, либо другая. но не всё вместе. Но какая часть -- суд ведь так и не выяснил. Я не стану так смело утверждать, что ничего не было, я только могу говорить за себя, что не было этого с моим участием, не было в то время и в том месте, где я находился. А так может и было. Но где именно, когда именно и с кем именно -- в судебном заседании не установлено.
У меня всё.

Tags: #Химкинский суд, процесс-2 (Жарких В.А.)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 0 comments